12+
   

Русизм Геннадия Павловича Жидкова

06.02.18

В.Н. Шульгин,

доктор исторических наук,

действительный член Академии геополитических проблем


Калининград, февраль 2018 г.

 


Сегодня меня спрашивают «на злобу дня» о том, что значит «птенец гнезда Жидкова»? Дело в том, что один наш музейный начальник и учёный историк, отстаивая на днях в ТВ эфире немецкие гербы городов Калининградской области, навязанные добровольцами германизации края, назвал себя «птенцом гнезда Жидкова». Тем самым этот историк, поучаствовавший в немецком «геральдическом нашествии», то есть в навязывании западной агентурой чуждых символов, решил подкрепить свои сомнительные, мягко говоря, позиции безспорным авторитетом Г.П. Жидкова. Между тем, общеизвестно, что Геннадий Павлович Жидков проводником германизма в отличие от нашего музейщика не был, всегда отстаивая Русскую правду и российские интересы в науке, культуре, жизни. Одним словом, он был проводником Русизма, а не Германизма.

 

Image

Александр Панченко, директор Багратионовского музея.

В 2003 году являлся председателем Багратионовского совета народных депутатов,

который принял герб, копирующий фамильный герб тевтонских рыцарей фон Плауэнов.

Фото со страницы А. Панченко в Facebook


Поэтому надо говорить о наследии Г.П. Жидкова. Оно весьма актуально в нашем Балтийском Поморье, арене геополитического противостояния России, Германии, Польши, Литвы, причём последние три страны при наличии между ними определённого конфликта интересов по вторичным вопросам, в главном – отношении к России и русским – выступают заодно. Это не случайно для стран, долго входивших в состав Русского Мира, решивших отдрейфовать в сторону Запада, который всегда требует от новых своих членов изрядной доли ненависти к России в качестве своеобразного пропуска.

 

Профессор Г.П. Жидков был русским историком и учил, прежде всего, русизму, то есть природному народному настроению, которое только и может направлять ищущий разум нашего творческого человека. Для историка, деятельность которого сродни искусству, наличие определённых положительных народных предрассудков столь же важно, как и для художника слова, композитора, философа. Именно поэтому англичанин Э. Бёрк говорил: «предрассудки полезны». Позднее эту важнейшую методологическую мысль повторял А.С. Пушкин, аттестуя себя «человеком с предрассудками» (см. письмо к П.Я Чаадаеву 1836 г.) Основоположник европейского просвещённого консерватизма Бёрк, как и «солнце русской поэзии» Пушкин, имели в виду следующее.

 

Image

Геннадий Павлович Жидков,

основатель Исторического факультета и

Кафедры дореволюционной отечественной истории в Калининграде 1970-х гг.

 

 

Разум исследователя всегда опирается на первичные неразложимые чувства любви, приязни, симпатии к тому, что для него своё, родное. Имея такую капитальную точку опоры, он внимательно присматривается к чужому, и отвращаяется от чуждого. Восприятие полезного чужого в многообразном человеческом мире возможно, если оно не противоречит своему. Так латиняне учились у греков, не забывая о первичности для них обыкновений Рима, японцы пользовались плодами китайской цивилизации, не меняя самурайского духа, основы своей цивилизации. В таких случаях чужое, заслуживающее внимания, уважается, однако с пользой для себя люди могут любить только своё.

 

Впервые в нашей истории ошибку смешения своего и чужого совершил Пётр Великий, хотя лучшие люди России пытались и пытаются её преодолеть. Н.М. Карамзин в «Записке о Древней и Новой России…» (1811) призвал Александра I прекратить по въевшейся порочной петербургской традиции делать ставку на «унижение русских в их собственном сердце». Пушкин, любя Петра за его стремление к Славе России, также раскритиковал методы, как он говорил, «протестанта-царя», напрасно ударившего по русским обычаям, которые развитию культуры и цивилизации не мешали. Ещё до них Д.И. Фонвизин в письмах из Франции критиковал дух безбожия, лжи и своекорыстия, воцарившийся в интеллигентской элите главного народа Запада, пытаясь предостеречь простодушных русских следовать их лже- «просвещённым» советам, которые на деле – лишь плутовство.

 

Image

 

Так родилась та самая русская идея или русское воззрение, исходящие из русской цивилизующей «отдельности», из наличия собственной российской «формулы истории» (Пушкин), которую нельзя понять, мысля по-западному, пользуясь чуждым «аршином» (Тютчев). В течение всего XIX–XX века этот подход развивался, углублялся носителями национального духа, составившими знаменитые школы славянофилов, почвенников, деятелей Серебряного века, Русского зарубежья, «деревенской», да и не только, литературы (В.С. Высоцкий, например, воспел «золотые купола» Русских церквей, чтобы Господь Бог Русь замечал).

 

Image

 

Трагедией стало, что это могучее «эхо русского народа» не было услышано ни коммунистической элитой, замкнувшейся в себе после смерти Сталина, и начавшей загнивать, ни значительной частью низовой интеллигенции. Политическая и культурная элиты в 1950–60-е гг., таким образом, продолжили повторение старой системной ошибки своих дореволюционных предшественниц, выученных Петром, смешивая родное, чужое и чуждое. В наших главных парткомах своекорыстно соблазнились американской «заманкой» – идеей «конвергенции», сконструированной для целей психологической войны. Было забыто извечное хищничество Запада, по поводу которого загадочный поэт Велимир Хлебников писал до революции: «И некая тайная сила // Тебя наблюдала, хотя…» Итак, после смерти Сталина, на деле знавшего, что такое Запад, многие во властных структурах стали «покупаться» на лже-идеи «конвергенции» и «мирного сосуществования», что и предопределило во многом крах 1991 года.

 

Image

 

Не случайно такой тонкий наблюдатель, как А. Битов на примере здорового национального чувства армян предостерегал представителей московской и ленинградской интеллигенции от «злолюбия», если так можно выразиться. Битов, идя карамзинско-пушкинским путём, призвал, во-первых, не путать своё и чужое, во-вторых, любить именно своё, а чужое, если оно заслуживает приязни, лишь в меру уважать. Битову посчастливилось в 1960-е гг. беседовать с М. Сарьяном, классиком армянской живописи, который удивлялся стеснению русских быть русскими, предвидя, что к добру это не приведёт1.

 

Image


Геннадий Павлович Жидков знал о первостепенном значении национальной доминанты в жизни и науке. Он был на высоте своего времени, этих знаменитых 1960-х гг., когда передовые представители русского общества поставили своей целью духовно обрусить правящий политический класс. Совсем неважно, что тогдашняя попытка закончилась неудачно, о чём засвидетельствовало падение 1991 года, предопределённое приходом к власти «национально-кастрированного» слоя высшего руководства, выдвинувшего наверх пустомелю М.С. Горбачева. Важно то, что русское общество встало на путь излечения от национального нигилизма и породило то направление, которое теперь не удастся уничтожить, как бы они не старались носители духа западнизма. Это было то правильное начало, которое по Пифагору равно «половине дела», являясь залогом успеха, если мы будем следовать по пути наших учителей.

 

Для Г.П. Жидкова, А.Г. Кузьмина и других историков-патриотов, деятелей культуры, собственно политическое мировоззрение, все эти «–измы» имели второстепенное значение. Именно поэтому русские по духу шестидесятники (здесь имеется в виду национально-ориентированное крыло движения), несмотря на все философические и тактические разногласия, бывшие между ними, сотрудничали в общем домостроительстве, которое носило духовно-интеллектуальный (не практически-политический) характер. «Советские» русисты с их марксистско-ленинско-сталинским мировоззрением шли бок о бок с православно-одухотворёнными деятелями, поскольку и те, и другие были объединены чувством русской народности, как об этом говорили их прямые предшественники XIX века. Собственно говоря, в этом новом русском синтезе стала, наконец, духовно преодолеваться Гражданская война и последователи «красных» патриотов стали делать одно дело с продолжателями «белых» либералов и монархистов. Споры между ними, конечно, были. Сообщество А.Г. Кузьмина, С.Ю. Куняева, к которому принадлежал и Г.П. Жидков, смотрело на тактику русского дела иначе по сравнению с вынужденными подпольщиками А.И. Солженицыным, И.Р. Шафаревичем, Л.И. Бородиным сотоварищи, но «сердце их билось одно», как говорил о типологически близком явлении XIX века великий красный патриот Руси А.И. Герцен2.

 

Столь пространное рассуждение предпринято, чтобы отвергнуть, как бессмысленное, утверждение некоторых коллег о Г.П. Жидкове, как «советском историке». Главным для Жидкова был русизм, то есть русское народное чувство, русский инстинкт. Советская традиция была для него вторичной, не главной. Ровно об этом же сказал недавно известный литературовед: «У меня нет другого народа и другой страны, и какая бы Россия ни была… если это Россия, то это я»3.


Понять суть данного воззрения, а лучше – чувства, поможет ещё одно сравнение. Странно было бы назвать русского политика-монархиста В.В. Шульгина «советским деятелем» на том основании, что он, арестованный после войны, исключал в качестве политической цели взятие курса на устранение советской системы. «Дело зашло слишком далеко», – говорил он, рассчитывая после 1945 г. на мирную эволюцию великой страны в почвенническом направлении. Жидков также исключал ставку на антисоветизм, верно понимая, что Революция была проявлением естественного народного дерзновения в катастрофических для страны условиях. Народ, в целом, ошибся, в большинстве поверив новой красно-космополитической элите, не разобравшись, что «старое начальство», хоть и не вполне русское по духу, по природе было всё-таки национальным слоем, в котором действовали силы исправления в духе возрождения русизма (об этом свидетельствует творчество представителей природной культурной элиты А. Блока, В.В. Розанова, о. П. Флоренского и т. д.)


Не знаю, мыслил ли Жидков в точности так, но он знал о неизбежности народной Революции в условиях гнилости позднеимператорской системы с её вечными Адлербергами, Клейнмихелями и Бенкендорфами. Эта система страдала от наследовавшихся пороков Петербургского периода, так и не сумевшего сродниться с дерзновенным русизмом (запоздалые попытки были, но исправить уже ничего было нельзя). Очень хорошо помню, как я спорил с учителем, прогуливаясь около Храма на Крови в Ленинграде в 1983 г. Я, как начинающий приверженец христианского консерватизма, довольно наивно, но настойчиво говорил об ошибочности ставки прежнего русского общества на Революцию. Я ещё не понимал, что народ – это «море-океан» (по Пушкину и Достоевскому), и что если его взволновать, то он не успокоится, пока не заполнит до краёв новое для него и соблазнительное революционное поле. Приливы и отливы Океана не остановить. Революция, если самоубийственная политика верхов допускает её начало, идёт по своим «космическим» законам, неизбежно проходя все свои стадии.


Я говорил Учителю о необходимости единения русского историка, если он хочет быть честным, со всем периодом национальной истории, без разрывов, конечно, агитируя за породнение с Имперским периодом. Я тогда ещё не понимал вполне того, что знал Карамзин в 1811 г., и, конечно, Жидков в 1983 г., а именно – о системных пороках Петровской протестантской бюрократической системы, фатально оторвавшей управление государством от народной самодеятельности, столь сродной русскому народу с его корневой Земщиной. Парадоксально, но факт: Советский строй, хотя у его возглавителей были свои цели, неведомые народу, опирался именно на врождённые русские сочувствия Земщине, то есть на идею самоуправления без посредства конторского сословия, этого «крапивного семени» с огромной долей чуждого немецкого «остзейского» элемента, в массе своей Русь не любившего. Ленин, как, пожалуй, самый эффективный политик XX в. (с ним соперничать может только Сталин), сделал ставку именно на это антибюрократическое русское чувство. Народ не мог знать, что у большевиков был свой, отчасти немецко-философический план «земшарной революции по Марксу», для которого русское дерзновение в порыве к Земщине было лишь средством для установления мирового «пролетарского» правления, то есть для диктатуры Коммунистического Интернационала.


Жидков тогда твёрдо сказал, что со мной не согласен и считает, что Революция произошла не на пустом месте, это не ошибка, а неизбежный финал Старого строя. Как человек своего времени, он считал ошибочным мои симпатии к Дореволюционному периоду в ущерб Советскому. Жидков прекрасно знал, как российская имперская бюрократия, имевшая больше австро-прусских или англо-французских симпатий, чем склонностей к русизму, отрицательно относилась, например, к представителям «русского воззрения», то есть к славянофилам и почвенникам, так и не сумевшим убедить верховную власть быть духовно национально-ориентированной.


Жидков весьма сочувствовал делу наших славянофилов и почвенников, считая необходимым его продолжение в советском настоящем с тем, чтобы обеспечить мирное Русское Возрождение без новой Революции. Именно тогда в рамках этого же настроения А.Г. Кузьмин стремился занять пост главы Идеологического отдела ЦК КПСС с тем, чтобы получить возможность влияния на ЦК и Политбюро в русском направлении. Для Кузьмина и Жидкова их партбилеты служили чаемому русизму, а не наоборот. Для Ленина и Троцкого русское природное дерзновение, невиданное по типу у других народов Европы, служило космополитическому делу Интернационала. Конечно, для русских деятелей Советского периода, в том числе Жидкова, было трагедией то, что им так и не удалось осуществить синтез русизма и советизма при приоритете, конечно, русизма.

 

Для Жидкова главным было не только обучение истории, но и воспитание своих учеников в русском духе. Он считал своей задачей знакомить студентов и аспирантов с работами русских классиков, носителей народного настроения, причём эти тексты не были известны в обычной советско-интеллигентской среде, продолжавшей свои марксистские радения в духе «плохой Сталин» и «хорошие Ленин и Маркс». Так, я впервые получил из его рук «Дневник писателя» классика-почвенника Ф.М. Достоевского. Сознательный «увод» Жидковым учеников от одностороннего идеологизма заставлял нас преодолевать привычные либерально-западнические клише, в том числе марксистские, об «общечеловеческих ценностях», о необходимости преодоления национального неким «интернациональным» глобально-космополитическим подходом. Жидков исходил из того, что невозможно быть человеком помимо естественной принадлежности к своему народу.

 

Таким образом, национальное, имевшее в основе народное, считалось Жидковым главнейшим неразложимым феноменом человеческого бытия. Народное нельзя подверстать под социальное и экономическое, сделав его их функцией. В этом мой учитель был убеждён нисколько не меньше своих великих предшественников, Пушкина и других, составивших ядро Русской Традиции. Он иногда с загадочной улыбкой шутливо, задумываясь о чём-то своём, именовал некоторых деятелей недавнего прошлого: «сионисты-сталинисты». Он тем самым подчеркивал, что дух народности может до поры до времени сочетаться с различными идеологическими настроениями, но он всегда в основе самобытен, как великорусский или еврейский народные типы, представители которых могли, конечно, «прилепиться» к сталинскому проекту, в нём всецело не растворяясь. Поэтому русский Жидков, ценя Сталина, как и еврей Илья Эренбург, не мог принять идеалов последнего, зная, что народы никогда не теряют своей специфики. Это природное явление.


Всякое творение отдельно. Народы, как и цветы, не усредняются: роза – всегда роза, а ромашка – всегда ромашка, которая «любит–не любит». У каждого своя честь и её довольно; впрочем, чужая и не пристанет. Известно, например, как И. Эренбург безутешно рыдал в кулуарах Кремлёвского приёма в честь командующих войсками Красной Армии в 1945 г., горюя, что Сталин восславил «прежде всего» русский народ, как «наиболее выдающийся» из всех других советских, как «руководящий народ», без уникальных качеств которого вероломную Германию с её союзниками разгромить было бы невозможно4.


Жидков был вполне согласен с Ф.И. Тютчевым, что Россия не должна «стесняться» величия своих судеб, своей трагической и грандиозной истории, которая давно явила миру залоги её вселенских возможностей. Сегодня мы вновь должны вспоминать «уроки народности», какие дал нам Учитель, посвящая в «самое главное» для человека и историка. Это особенно актуально для нашего времени вторичного появления на арене жизни русофобствующего необольшевизма новоявленных «либералов» с расистской даже подоплёкой. Так, один деятель, близкий к Высшей школе экономики, например, объявил главным препятствием модернизации… русский народ, который неисправимо, якобы, болен всякого рода патриархальными архаизмами, изжитыми «передовым человечеством».


Подобного рода активистов «переформатирования» русских по гитлеровским «окончательным» рецептам появилось у нас, в том числе и в Калининграде, до удивления много. Они сознательно или бессознательно (по моде!) стремятся сузить сферу применения великого и могучего русского языка с его вселенским, нигде не виданным высоким смыслом, выхолащивают Русскую культуру, подлыгальствуя, представляя её маргинальной. Это пусть западные гении и таланты считают, что духовно «Россия граничит с Богом» (Р.-М. Рильке), имея удивительную «святую русскую литературу» (Т. Манн) и, вообще, – несравненную по величию и силе Русскую культуру XIX века (П. Валери; равновеликими, по его мнению, были лишь Греки классической древности, а затем гении Европейского Возрождения).


Наши «кёнигсбергские» по духу «культуртрегеры» так не думают. На серийном лектории в одном из главных культурных очагов Калининграда, например, предлагалось слушать «поэта», открыто заявлявшего, что он с природным русизмом расстался, став иной «национальной особью» (не так давно он осудил воссоединение Крыма и России). Там же можно было услышать и популярных учёных лектрисс-западнисток. Одна из них под предлогом лекций о классике славянофильства вещала о немецких романтиках, без которых наш русский мыслитель якобы не смог явиться на свет Божий (это давно разоблаченная ложь). Другая лектрисса, как это стало недавно известно, буквально зомбировала студентов «кёнигсберщиной» вперемешку с агитацией за «прогрессивную» содомию. На том же лектории с докучливой частотой о писателях всех времён и народов вещал учёный филолог, считающий, что здесь в Балтийском Поморье нам без немцев жизни нет (известны его слёзные просьбы, обращенные к Германии, взять под контроль деятельность главного местного университета). В том же «культурном храме» регулярно собирался киноклуб имени немца «еврокоммуниста», сбежавшего в своё время из ГДР в ФРГ. Своих отечественных кинодеятелей, которых надо знать и помнить, у нас как бы и нет с точки зрения наших «культурных начальников», в упор не видящих подлинное величие Русской культуры…

 

Подобных примеров из жизни калининградских высшей и средней школы, музеев всех рангов, телевидения, радио и журналистики – тьма тьмущая. Это поле вторичной германизации или нового онемечивания края стремительно расширяется, зазывая на свои духовные сорняки уже и местных администраторов, которые любят аттестовать себя «политиками». В Немецком Доме вы могли бы встретить важного чиновника, который отважно и неоднократно болел за немецкую сборную во время прямой публичной трансляции, демонстративно обернувшись в немецкий государственный флаг. Он же по прошествии времени принял вместе с другими онемеченными русскими участие в имитированном голосовании в Германский Бундестаг, и даже какой-то приз взял, как верно проголосовавший (пусть и виртуально). Эта же персона учила в БФУ им. И. Канта студентов-экономистов, считая первейшим своим делом воспитание у них безотчётной любви ко всему немецкому.

 

Если же мы учтём, что «всё течёт, всё изменяется», причём качественно и стремительно, то увидим, что длительное «кёнигсбергское» зомбирование калининградской молодёжи привело к тревожным итогам, будем надеяться, не окончательным. Во-первых, в результате бесконтрольного «грантопроникновения» и укоренения западных фондов, давно сформировавших корпус местных «партизан», и параллельно идущего «планового» унижения представителей русской культуры, рождено новое местное «коллективное безсознательное», слепо верящее, что «мы здесь совсем другие, чем в России». Это говорят «переформатированные» русские, живущие, кстати говоря, в типично русской области России. Во-вторых, «переформатированные» люди давно уже проталкиваются на руководящие должности в образовательной и культурной сферах, чтобы и дальше толкать к пропасти стремительно разрастающийся «снежный ком» измены России. Неоднократно довелось, начиная с 2000-х гг., слышать выступления этих молодых «мажоров», для которых «солнце встаёт в Берлине», подобно тому, как для их 80-70-летних пестунов оно вставало в Бонне, отобравшем их для своих целей в 1990-е гг., «одобрив» их кандидатуры для вхождения в закрытый привилегированный клуб «агентов перемен».

 

Герой моего повествования декан исторического факультета Геннадий Павлович Жидков стремился к другому результату. Он, как и такие его известные коллеги, как москвичи А.Г. Кузьмин и Э.М. Щагин стремились перенести в день сегодняшний всё лучшее, что было рождено органически развивавшейся Отечественной историей, не противопоставляя один её период другому. В этом стремлении «совокупить» всё лучшее они руководствовались пушкинским стремлением сделать всё, чтобы завершить Петербургский подражательный цикл русской истории. Этот петербургский модерн удивительным образом сначала перекочевал из XVIII века в XIX-й, несмотря на попытки школы Карамзина вернуться к русской самобытности в синтезе с лучшим в европеизме, а затем сумел удержаться, несмотря на титанические попытки славянофилов и почвенников перевоспитать политический класс Империи в русском духе. Тютчев, Достоевский, Ап. Григорьев, Суворин, Леонтьев и Розанов в своих письмах и дневниках с печалью почти в один голос сокрушались, что русское дело не сладилось, петербургская бюрократия с её бездушным «официальным консерватизмом» стоит крепко, но это «пиррово» стояние чревато революционным крахом России – воздаянием за официальную ложь. Мы знаем, к сожалению, что эти суждения оказались пророческими.

 

Однако и 1917 год не стал для петербургской западнической системы непреодолимым рубежом. Постепенно в постсталинский период страна вновь постепенно вернулась к подражательному ментально-нравственному добровольному пленению западнизмом под идеологическим флёром «теории конвергенции двух систем». Столичная интеллигенция западнического толка стала усиленно впитывать американизм. Деятели Русского возрождения – Белов, Солоухин, Распутин, Палиевский, Любомудров, Л. Бородин, Высоцкий и другие титаны русского дела, в чей состав входил Г.П. Жидков сотоварищи, сделали всё для возвращения Отечества на круги своя без ущерба достигнутому. И опять, как и в XIX веке, завершить дело национального возрождения не удалось. Однако их жертвенные усилия не пропали даром. «Русская свеча» не угасла. Надежда на торжество национального дела, поэтому, остаётся у современных поколений отечественных деятелей науки и культуры, продолжающих их миссию.


Злободневная концовка разговора о профессоре Геннадии Павловиче Жидкове сделана, чтобы стала очевидной значимость его трудов по национальному воспитанию человека и гражданина. Воспоминание о его деле должно подвигать нас развивать отечественную науку и культуру, без которых существование России невозможно.


Обо всём этом уместно сказать в наши дни, когда стало окончательно известно, что пронемецкой агентуре влияния удалось, очевидно, при прямом закулисном участии ФРГ внедрить чуждые нам тевтонские гербы в качестве символов районных центров Калининградской области. Причём, один из непосредственных участников этой форменной измены России на её крайнем западе демонстративно, солгав, выдал себя за «птенца гнезда Жидкова». Это и стало поводом для разговора о калининградском историке Геннадии Павловиче Жидкове, много сделавшем для Русского духовного возрождения в поздний советский период. Это наследие надо хранить, приумножая, помня о национальном русско-российском достоинстве как главном условии народного преуспевания.



1 Процитирую Андрея Битова. Когда писателя привели к художнику, Сарьян обратился к нему: «Ты русский? – вдруг пристально спросил он. – Русский… – ответил я неуверенно. – Русский-русский? – заточил он вопрос. Тут я что-то начал соображать… – Русский-русский, – решительно сказал я <…> – А то, – сказал он задумчиво, и рука взлетела вверх, очень далеко, и оттуда медленно, как лист, сталала падать, – поляки, французы, немцы… а где русские? – снова стремительно спросил он». – Битов А. Уроки Армении (1969) // Он же. Кавказский пленник. М.: Азбука-классика, 2004. С. 157.

2 Говоря коротко, «легальные» патриоты стремились к синтезу здравых элементов сталинской системы и русизма, с тем, чтобы не произошло опасного цивилизационного надлома с покорением России Западом при неизбежном устранении ментально прозападного позднесоветского режима. Новые же подпольщики Русского Дела абсолютно разуверились в возможности советских руководителей понять спасительную суть русизма. Л.И. Бородин, например, спорил по этому поводу с С.Ю. Куняевым, считая, что ситуация была «без выбора», то есть альтернативы полному крушению национал-нигилистической (в основе) советской системы не было, что и доказали 1991 и 1993 гг. Как это бывает, были «правы оба» направления. Первое – в убеждении, что всегда есть возможность исторической альтернативы. Французская монархия могла не упасть, найдись новый Ришелье; Русское царство – тоже, если бы Царь проявил решительность, а среди генералов нашелся бы хоть один деятель вроде Столыпина. Так и с революционной ситуацией 1991–1993 гг., когда среди деятелей ГКЧП не оказалось ни одного человека дерзновенно русского, хотя достаточно было призвать в диктаторы генерал-полковника Альберта Макашова, командовавшего Приволжским военным округом, и победа национальных сил была бы обеспечена.

3 Аннинский Л. Интервью // Экономические стратегии. 2013. № 5 (113). С. 73.

4 Сталин И.В. О Великой Отечественной войне Советского Союза. – М.: Воениздат, 1949. С. 196-197.

Ваш комментарий:




 

Эксклав.RU - новости Калининграда, форумы, фото © 2010

Связаться с нами - главный редактор: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script
администратор: Этот адрес e-mail защищен от спам-ботов. Чтобы увидеть его, у Вас должен быть включен Java-Script отдел новостей:

Православная Ярмарка

 
Яндекс цитирования Rambler's Top100